lepestriny (lepestriny) wrote,
lepestriny
lepestriny

Category:

Офицеры, командиры, снова офицеры...

... На смену прежнему «офицер» пришло слово «командир». К своему командиру, когда мы с ним оставались один на один, я так никогда не обращался (разве только шутливо), называя его, как и он меня, по имени-отчеству - «Василий Петрович».

- Василий Петрович, как Вы оказались в Красной армии? – спросил я как-то его.
- Вы думаете, у меня был выбор, - ответил он. – Если офицер не хочет быть расстрелянным, он либо подчиняется приказу о призыве, либо бежит из страны. Но последнее могут себе позволить лишь те, у кого за спиной нет семьи.
Достав из кармана объёмистое портмоне, полное рваных, засаленных бумажек, он извлёк некий документ и, предварительно разгладив, положил оный передо мной:

- Вот копия бумаги, которую я заполнил и подписал в призывной комиссии. Такую все должны подписывать. Как Вы сами можете убедиться, за этой подписью стоит моя жизнь и жизнь моей семьи.

Листок представлял собой машинописный бланк с рукописными вставками имени подписанта, его звания в царской армии, нынешнего звания, названия воинской части, местожительства и прочих личных данных. Затем шёл перечень родственников призываемого офицера с указанием их возраста, адреса проживания и рода занятий. Завершался листок личной подписью под следующими словами: «Настоящим заявляю, что отдаю себе отчёт в том, что в случае моей нелояльности Советскому правительству мои родственники подлежат аресту и насильственному перемещению».

Пожимая плечами, Василий Петрович развёл руками:
- Я предпочту, чтобы мою жену и маленьких дочерей расстреляли, - сказал он с горечью, - чем знать о том, что их отправили в красный концлагерь. Предполагается, что мои дочиненные тоже должны подписать подобное. Приятное дело, не правда ли? А знаете ли Вы, что назначение на любой ответственный пост нынче зависит от количества годных для ареста родственников? (Такой приказ публиковался в газетах). Быть одиноким и обездоленным – большая удача, по нынешним временам. Это означает, что у вас некого расстреливать. А можно следовать большевистскому закону, согласно которому такие вещи, как совесть и свобода являются «буржуазными предрассудками». В этом случае вы можете идти работать на Гороховую N2 и заработать целое состояние...
Так рассуждал не только мой командир, но и большинство других моих сослуживцев. Но говорили об этом они исключительно меж собой и с оглядкой, опасаясь большевистских шпионов /.../, четырёх-пяти коммунистов, прикрепленных к полку, дабы подслушивать и сообщать о любых антибольшевистских разговорах...


... Создание и управление гигантской милитаристской машиной предоставляло широчайшие возможности для применения сверхчеловеческой энергии и необузданной воли Троцкого. На русских крестьян и рабочих он смотрел как на тягловый скот, соответственно, и обращался с ними так же. Отсюда его естественное стремление, силой иль соблазнительным предложением, убедить, как можно скорее, обученных царских офицеров, без чьих технических знаний он не мог обойтись, встать под красные знамёна.

Идеи «демократической армии» и «всеобщего вооружения пролетариата», вкупе с созывом Учредительного собрания, приведшие Троцкого и его сподвижников к власти, были забыты сразу по достижению последней.

Большевики взяли на вооружение те же меры, только с большей строгостью, что применяла царская армия в борьбы с массовыми грабежами и мародёрством, провоцируемых, кстати сказать, большевистской пропагандой в войсках.

Солдатские комитеты были быстро придушены. «Революционные» командиры, не обладающие достаточными навыками и знаниями, уволены. Вместо них назначены, тщательно отбираемые коммунистами, «специалисты», те же офицеры царской армии, находящиеся под неусыпным присмотром.

Сила Красной армии, без всяких сомнений, зиждется на офицерском корпусе. По мере осознавания властью незаменимости квалифицированных военных знаний, отношение к царским офицерам менялось от презрения и враждебности, как представителям буржуазии, к явной жажде сотрудничества.



Любопытно было наблюдать, как похабная красная пресса, потакая инстинктам черни, провозглашает всех царских офицеров «контрреволюционными свиньями», а Троцкий в этот момент украдкой протягивает тем же самым «свиньям» оливковую ветвь в знак примирения и, даже, уважения./.../

«Мы с трудом верили в то, что нам говорил Троцкий», - делился со мной один офицер после такой неожиданной встречи комиссаров с морскими военспецами Балтийского флота, на которой Троцкий объявил об упразднении солдатских комитетов и возвращения офицерам прежней власти.

Мой друг, будучи высоким чином в Адмиралтействе, принимал участие в этой встрече. «Мы все сидели за одним столом. По одну сторону офицеры, по другую – комиссары. Никто из офицеров не произносил ни слова. Мы не знали для чего нас позвали. Комиссары же, одетые в кожанки, развалившись на лучших стульях, курили, плевали, и громко смеялись.
Неожиданно распахнулась дверь, и вошёл Троцкий. Я никогда не видел его прежде и поначалу даже опешил, ибо одет он был в мундир русского офицера, правда, без погон. Форма плохо сидела на нём, но держался он прямо, как командир. И когда мы все встали, как бы принимая его за своего, между ним и его же комиссарами возник поразительный контраст.
Его слова потрясли не только нас, но и комиссаров. Обращаясь к нашему концу стола, он произнёс не «товарищи», а «господа», и начал благодарить нас за службу, заверяя в своём понимании трудностей нашего материального и морального положения.
Потом он повернулся к комиссарам и, к нашему великому изумлению, вылил на них потоки такой ругани, какой мы обычно привыкли слышать в свой адрес. Он назвал их скрытыми бездельниками, требовал объяснить, почему они в его присутствии позволяют себе сидеть с расхристанном видом, заставив их пресмыкаться перед собой как собак.
Он сообщил нам, что упраздняет корабельные комитеты; и что комиссары с сей поры будут иметь полномочия лишь в части политического контроля, но не в морском деле. Мы были настолько все ошеломлены увиденным и услышанным, что я даже подумал: если бы Троцкий не был евреем, офицеры могли бы признать его за стоящего мужика!».

Положение офицеров действительно было не из лёгких, особенно семейных. Бежать с семьёй трудно. Бежать одному означало арест близких в ту же секунду, как об отсутствии офицера становилось известно. Но и оставаться в стране было не лучшим выбором. Уклонение от мобилизации или оставление службы так же вело к репрессиям родных и близких.

Троцкого заботило не то, как заставить офицеров нести службу – таковая для них была неизбежной – но служить хорошо. Чтобы добиться этого, одного побуждения Троцкого было бы недостаточно. Но с учётом горького разочарования в связи с непрекращающимися неудачами белых, плюс растущего отвращения по поводу результатов вмешательства союзников, многие офицеры – кто от отчаяния, а кто с желанием – пошли служить к красным, полагая, что только с завершением войны (неважно, поражением или победой) можно было бы надеяться на смену режима. /.../


Отрывки из мемуаров Пола Дюкса "КРАСНЫЕ СУМЕРКИ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ. ПРИКЛЮЧЕНИЯ РАЗВЕДЧИКА В КРАСНОЙ РОССИИ"
http://worldcrisis.ru/crisis/1736398

Русское поле (песня из кинофильма "Неуловимые мстители")
Муз. Я. Френкеля, слова Инны Гофф, исп. В. Ивашов
Tags: полезные ссылки, хунвейбины
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments